Язык или мышление, вот в чем вопрос
Поделитесь с друзьями
В прошлом материале мы познакомились с когнитивными науками, подробно узнали о том, как устроен процесс познания и даже смогли пофантазировать на тему сверхчеловеческих способностей. Теперь же узнаем, каким образом связаны язык и наше мышление. О различиях билингвов и полиглотов, особенностях восприятия реальности и количественном пределе знания языков, — рассказывает Кирилл Решетников, кандидат филологических наук, доцент кафедры культурологии и социальной коммуникации, научный сотрудник лаборатории историко-культурных исследований ШАГИ ИОН РАНХиГС.
Кирилл Решетников, кандидат филологических наук, доцент кафедры культурологии и социальной коммуникации, научный сотрудник лаборатории историко-культурных исследований ШАГИ ИОН РАНХиГС
Прежде всего замечу, что к таким наблюдениям определенных исследователей над языком стоит относиться с известной долей осторожности. Иногда может оказаться, что интерпретация особенностей какого-либо языка как уникальных и свидетельствующих об «альтернативной» модели мышления – не более чем авторский взгляд, больше говорящий об авторе, нежели о рассматриваемом объекте. В глагольной системе языка хопи мы действительно обнаруживаем не привычную для носителей английского или французского систему времен, а систему видовых (аспектуальных) и модальных форм. Но, во-первых, языков, где глагол устроен аналогичным образом, довольно много, а во-вторых, в свете уточненных данных тезис о полном отсутствии в хопи слов для выражения времени приходится пересмотреть. Как уже не раз отмечалось, мифом оказываются и знаменитые сто слов для обозначения снега в эскимосских языках. На самом деле, к примеру, у гренландских эскимосов разными словами называются падающий снег и порядка десяти (но отнюдь не сто) видов снега уже выпавшего, т. е. лежащего на земле. Лексически выраженное различие между падающим и лежащим снегом на первый взгляд кажется экзотикой, но давайте вспомним хорошо известные нам слова для двух аналогичных состояний воды: дождь и лужа. С другой стороны, в русском и прочих европейских языках все же есть такое лексически закрепленное понятие, как снегопад. Если говорить о лежащем снеге, то разные его «сорта» и формы (свежевыпавший снег, старый слежавшийся снег, сугроб и некоторые другие) в большинстве случаев обозначаются в гренландском эскимосском производными или словосочетаниями на базе одного и того же корня. Между прочим, русскому языку также не чужда некоторая детализация применительно к лежащему снегу и льду: у нас есть, к примеру, такие слова, как наст и шуга, а при изучении диалектных словарей мы обнаружим, что этот лексический пласт еще более обширен. Наконец, еще одно эскимосское слово, которое упоминалось среди пресловутых «слов для снега», в действительности означает не снег, а пургу или вьюгу. Рассматривая подобные случаи, можно прийти к выводу, что картина реальности, отраженная в «экзотических» или просто малознакомых нам языках, не так уж непостижима и далека от нашей.
Что же касается вопроса об исторической связи языка и мышления, то вкратце можно ответить следующим образом. Язык – это продукт определенной системы анализа и категоризации действительности, а система эта, очевидно, на ранних этапах имела невербальные формы. С другой стороны, языковая концептуализация не просто влияет на мышление, а оказывается во многом определяющей для весьма изощренных и фундаментально важных его образцов. Вспомним хотя бы вот какой неоднократно приводившийся пример: в древнегреческом языке существует несколько отдельных слов, как минимум четыре, которые относятся к разным аспектам понятия, в современном русском чаще всего единообразно выражаемого словом «любовь». Такая высокая степень «разработанности» данного лексико-семантического поля в греческом, несомненно, отразилась на развитии не только античной философии, но также христианского мировоззрения и всей европейской культуры. Любой человек существует в той или иной языковой и культурной среде, поэтому определенные базовые концепты, на которые он ориентируется, формируются через национальный или этнический язык. В то же время присущие нам частные особенности невербального мышления – визуального, символического, абстрактного – влияют на нашу личность, а значит и на наш индивидуальный языковой узус. Получается, что как в общей исторической перспективе, так и применительно к развитию конкретного человека язык и мышление влияют друг на друга.
— Выходит, понятийные системы разнятся от одного языка к другому. Как в таком случае можно объяснить тот факт, что в русском языке есть слово «голубой» для обозначения соответствующего цвета, а в английском отдельное слово для этого оттенка отсутствует? В норвежском «хюгге» означает внимание к простым вещам, способность радоваться им и приумножать, а японское «икигай» – это ощущение собственного предназначения в жизни. Как подобные языковые различия влияют на восприятие реальности? И как в этом смысле мышление помогает нам отождествлять слово с образом?
Что касается цветообозначений, то они разнятся от одного языка к другому. Известны системы, где в сфере лексических наименований не различаются даже синий и зеленый. С другой стороны, есть языки, имеющие специальные слова для таких частей спектра, которые у нас считаются лишь оттенками, а также языки, где на уровне слов спектр делится вообще совершенно иначе, чем в русском или английском. Влияет ли это на восприятие реальности? И да, и нет. Если, скажем, английский переводчик будет иметь дело с литературным произведением на русском языке, где в силу каких-то деталей сюжета или с точки зрения образной системы окажется важным различие между синим и голубым, то он найдет, как это различие передать. То же самое относится и к специфическим культурно-цивилизационным концептам типа тех, которые вы упомянули. Отсутствие некоторой лексической концептуализации в одном языке и ее использование в другом не означает невозможность передачи соответствующих понятий и противопоставлений в том языке, где они на словарном уровне стандартно не представлены. Соответственно, даже весьма существенная дистанция между теми «матрицами», которые накладываются разными языками на одни и те же фрагменты реальности, не становится фатальным препятствием для перевода и межкультурной коммуникации.
Один из интересных примеров, которые можно привести в этой связи, приводит нас в ту точку, где пересекаются лексика и грамматика. Речь о языках, где есть категория грамматического рода, в том числе о хорошо известных нам европейских. Предположим, русскоязычный детский писатель или мультипликатор создает историю, герои которой – столовые приборы и кухонные принадлежности. Вилка и ложка в русском языке женского рода, так что это будут, скорее всего, женские персонажи, а нож мужского, поэтому он станет господином с мужской внешностью и мужским именем. Если же представить себе нечто подобное в исполнении немца или испанца, то все будет несколько иначе. В испанском ложка тоже женского рода, но вилка (el tenedor) – уже мужского, как и нож. В немецком, наоборот, вилка того же рода, что и в русском, но мужским родом характеризуется ложка (der Löffel), а нож вообще относится к среднему роду (das Messer). Если ставится задача перевести сказку или мультик такого типа с одного из упомянутых языков на другой, то возникают некоторые трудности, потому что персонажи уже созданы и наделены гендерными признаками, соотносящимися с родовыми характеристиками соответствующих слов в исходном языке. Однако такие специфические, локальные «зазоры» между разными языковыми картинами мира не приводят к появлению непреодолимых ментальных барьеров.
— А как устроено мышление тех, кто владеет несколькими языками: билингвов, полилингвов, полиглотов? В чем разница между ними?
Здесь важно понимать, что существуют не только различия между билингвами и полиглотами, но и, в частности, «внутренние» различия между билингвами. Принято различать три разновидности билингвизма. К примеру, вы в совершенстве владеете родным языком, а второй знаете достаточно хорошо, но не так, как родной. В таком случае второй язык будет находиться как бы в подчиненном положении относительно первого. Если вам нужно будет перевести что-либо с какого-то другого языка на ваш второй язык, вы, как правило, сначала будете переводить на родной. Подобный билингвизм принято называть субординативным. Бывает так, что человек одинаково хорошо знает два языка, но при этом они для него четко разделены, у каждого из них имеется свой отдельный семантический словарь, свой набор концептов. Носитель последовательно переключается с одной системы на другую. Такой билингвизм называется координативным. Существует также смешанный билингвизм, когда присутствует единая система, единая понятийная основа и, говоря на двух языках, человек как бы выражает одно и то же разными лексически и грамматическими средствами. Исходя из этого легко (или, наоборот, трудно) представить себе, сколь разнообразной может быть картина в случае владения более чем двумя языками. Соответственно, ответ на вопрос о разнице между двуязычными и многоязычными людьми может выглядеть по-разному в зависимости от того, о каком именно билингвизме и о каком полилингвизме идет речь.
— Нужно ли обладать особым мышлением, чтобы изучить несколько языков?
Бывает так, что знание нескольких языков обусловлено жизненными обстоятельствами. Показателен в этом смысле случай писателя Элиаса Канетти. Он происходил из старинного сефардского рода, поэтому первым его языком был ладино – разновидность испанского, на которой традиционно говорили сефарды (испанские евреи). Однако будущий писатель с самых ранних лет знал также болгарский, поскольку его семья жила в Болгарии, в многонациональном портовом городе Русе (Рущук), где Канетии, собственно, и родился. Прожив ребенком год в Англии, он выучил английский и французский, а на немецком, который впоследствии стал его основным языком и языком его прозы, заговорил лишь в 12 лет, переселившись вместе с матерью в Вену. Кстати, дед Канетти, по некоторым сведениям, знал чуть ли не 17 языков, предпосылкой к чему была, возможно, схожая «кочевая» биография. Это лишь один из многочисленных примеров того, как человек, живущий в смешанном окружении или перемещающийся из одной языковой среды в другую, становится многоязычным не только в силу своих склонностей, но прежде всего в силу внешних факторов. Однако вопрос о том, с какой именно многоязычностью мы имеем дело, заслуживает отдельного рассмотрения в каждом конкретном случае.
Кроме того, в социолингвистике существуют такое важное понятие, как диглоссия (данный термин, впервые использованный в его нынешнем значении греческим писателем Эммануилом Роидисом, был введен в мировой научный обиход американским лингвистом Чарльзом Фергюсоном). Это своего рода национальное, коллективное двуязычие, чаще всего основанное на двух разновидностях одного языка или на двух родственных языках (впрочем, в настоящее время известны и примеры диглоссии на базе неродственных языков). Выбор между языками здесь конвенционален и ситуационно мотивирован: один из языков, часто описываемый как высокий, используется в официальных, регламентированных ситуациях, в сфере образования и администрирования, в законодательных органах, в парламенте, в медиа и т. п., а другой язык, которому в рамках социолингвистической интерпретации условно приписывается статус низкого, носит характер неофициального и обиходного. Такая картина наблюдается, скажем, в немецкой Швейцарии и во многих арабских странах. В контексте нашего разговора заслуживает внимания тот факт, что при диглоссии все члены соответствующего языкового сообщества являются, строго говоря, двуязычными.
— А если говорить о количестве иностранных языков, которые может освоить человек, то существует ли здесь какой-то предел?
Тут важно понимать, что значит «освоить». Например, американский лингвист Эдвард Вайда владеет значительным количеством языков, в том числе и русским. Однако свое владение монгольским, гавайским, навахо и целым рядом других языков он в своем академическом резюме характеризует как «limited fluency» (прим. ред. ограниченная беглость). То есть он может объясниться на монгольском, но не знает его на уровне носителя. Выучить много языков возможно, но если не применять их на практике, то о многоязычии можно будет говорить лишь условно.
— Существует ли оптимальный возраст, когда стоит начать изучение иностранных языков?
Я думаю, что это индивидуально. Известны случаи, когда люди в полной мере овладевают иностранным языком в относительно позднем возрасте. Вспомним Милана Кундеру, чешский писателя, который на протяжении десятилетий писал только на своем родном чешском и лишь в весьма зрелом возрасте начал писать по-французски. Полагаю, что французский он осваивал в течение жизни и наконец освоил так, что смог стать франкоязычным писателем. Тут также важно уточнить, для каких целей мы изучаем иностранный язык. Если мы говорим об изучении иностранного языка как о хобби, то особых возрастных ограничений я не вижу. Если же рассматривать академический, исследовательский подход к изучению языка, то в зрелом возрасте, вероятно, можно добиться даже бОльших успехов.
— Бывает так, что родители с самого рождения ребенка начинают разговаривать с ним на двух или более языках. Правилен ли, по-Вашему, такой подход?
Здесь важен вопрос о том, с какой целью они это делают. Ситуации, когда с ребенком разговаривают на нескольких языках, могут быть связаны с этническими или региональными особенностями. Например, везде разговаривают на русском, а родной язык членов семьи удмуртский. Чтобы сохранить свой язык, родители начинают разговаривать с детьми на удмуртском. В таком случае внутренняя «языковая политика» семьи направлена на сохранение этнического языка. Если же очевидных внешних предпосылок к тому, чтобы разговаривать с ребенком на другом языке, нет, то необходимо оценить, насколько хорошо родители владеют иностранном языком, не делают ли ошибок. После этого уже есть смысл говорить о том, целесообразно ли общаться с ребенком на нескольких языках.
— Продолжая тему изучения языка в раннем возрасте, обратимся к такому вопросу: как ребенку, который еще не пошел в школу и не столкнулся с грамматическими тонкостями языка, успешно удается использовать временные конструкции? Чувство языка и времени — это то, что условно, заложено в нашем сознании с рождения?
Это определенная языковая система, которую мы усваиваем в раннем возрасте. Помимо времени, существуют другие категории. Например, категория определенности, которая отсутствует в русском, но есть в английском или французском, а также особые синтаксические правила, связанные с актуальным членением предложения. Про подобные категории тоже можно спросить, заложены ли они у нас в сознании. Выясняется, что они заложены у тех, кого научили соответствующему языку. Это некая система, которая «инсталлируется» в наше сознание при определенных условиях.
— В завершении беседы поделитесь советом о том, как лучше запоминать слова? Например, если несколько раз повторить одно и то же новое слово или предложение (к примеру, при изучении иностранного языка), то оно запомнится лучше или же со временем забудется? И на сколько принцип повторения эффективен?
Основываясь на собственном опыте, могу сказать, что повторять полезно, но всегда лучше помещать слова в функциональный, ситуационный контекст. Например, когда речь заходит о тех или иных случаях неполной синонимии, отсутствующих в нашем родном языке. Суть подобных различий можно уяснить, сталкиваясь с большим количеством ситуаций, контекстов, где имплицитно явлены смысловые особенности соответствующих слов.
